Байки о любви. история пятая

ИСТОРИЯ ПЯТАЯ. Рассказывает Павел; перед тем, как дать ему слово, я хочу сказать пару слов от себя.

Я знаком с его женой. Она — невероятно талантливая женщина: художница, архитектор, дизайнер, поэтесса, романтическая душа... а кроме того, она — одна из самых удивительных красавиц, которых я встречал в своей жизни. Хрупкая, с нервным, трепетным лицом, маленьким тонким ртом, огромными глазами, бездонными и пронзительными; с вьющимися пепельными волосами, свободно обрамляющими ее головку, — она кажется мне воплощенной поэзией или мечтой. Сейчас таких девушек просто нет... Кроме того, Лина выглядит юной, нежной девочкой, — а между тем я знаю, что ей 35 лет, и у них с Павлом есть сын-старшеклассник.

Я давно уже удивлялся тому, что они называют друг друга — «сестричка», «сестренция», «сестрище», «братище», «братишка», «брателло» и т. д. Однажды я спросил Павла об этом, и он рассказал мне такую историю:

— Родных братьев и сестер у меня нет. Отец мой рано умер, и мы остались вдвоем с матерью, когда я был совсем маленьким. Мне было 7 лет, когда у нас в семье произошло пополнение — моя двоюродная сестра Лина осталась круглой сиротой, и моя мама — ее тетя — взяла ее к себе.

Лина была на полтора года младше меня. Как я относился к ней до ее переселения к нам, я не помню: мне кажется, что Лина была с нами всегда. Мама рассказывала, что раньше мы иногда сильно дрались. Мне трудно в это поверить, потому что, сколько я себя помню, Лина была для меня объектом защиты и покровительства. Хоть разница в возрасте у нас была небольшая — как-то сразу так сложилось, что я ощутил себя старшим братом, а Лину — маленькой девочкой, которая нуждается в опеке. Эти роли и закрепились за нами, — с раннего детства и навсегда.

Все детство Лина была моим лучшим другом. Лучшего товарища в играх у меня не было нигде и никогда, включая всех известных мне мальчишек; не раз я думал о том, что никто из них не понимает меня так, как она. Лина была очень одаренной — и нервной, как все талантливые дети; из-за своей нервности она плохо спала, не могла уснуть, плакала... Я еще помню, как мама ее успокаивала — читала сказки, пела песенки, гладила по головке, — но потом эта роль перешла ко мне, и я взял процесс убаюкивания Лины в свои руки.

И тут я совершил великое открытие. Я уже не помню, как и когда это произошло; кажется, мне было лет 9, Лине, соответственно — 7 с половиной. Открытие состояло в следующем: я выяснил, что Лине ужасно нравится, если кончиками пальцев медленно и нежно проводить по ее коже. Такая «щекотка» мгновенно успокаивала и усыпляла ее, причем скорость расслабления и успокоения зависела от масштабов поверхности, которую я ласкал. Наиболее эффективны были ласки по всему телу, сверху донизу

Если мы раздевались друг при друге или при маме догола — в этом не было совершенно ничего необыкновенного. Мы преспокойнейшим образом мылили друг друга с ног до головы, включая гениталии; нас никогда не интересовало, «у кого какая писька» — стыд друг перед другом отсутствовал у нас по определению. Поэтому было совершенно естественно, что Лина перед сном раздевалась догола, и я «трогал ей холку» (так называлась у нас эта процедура).

Я быстро причил Лину к «троганью холки», и через какое-то время она вообще разучилась засыпать без этого ритуала. Несколько раз мне случалось уехать в лагерь; Лина, помимо того, что страшно скучала по мне, — не могла заснуть, плакала и однажды даже попала к невропатологу. Мама пыталась «трогать ей холку», но у нее получалось как-то неправильно, и Лина прогоняла ее. Как только я возвращался — Лина, душившая меня в объятиях весь день, подставляла ночью свое миниатюрное тельце, и все проблемы исчезали: через восемнадцать минут она уже мирно сопела в кровати. Без этого ритуала — обязательно «потрогать» Лину перед сном — и я не чувствовал себя спокойно; а так, убаюкав Лину, я будто знал, что заработал право на сон.

Эта многолетняя привычка въелась в нас обоих так крепко, что вышибить ее было невозможно. Когда мы стали старше, мама потребовала было, чтоб мы спали в разных комнатах, а Лина перестала раздеваться передо мной, — но Лина закатила такую истерику, что мама поспешно сдала позиции, и мы получили вечное право спать в одной комнате и оголяться друг перед другом столько, сколько нужно. Спать в одежде Лина тоже совершенно разучилась, и нередко шла по утрам чистить зубы совершенно голой.

Когда мы стали подростками, а затем юношей и девушкой, — ничего не изменилось ни в нашей дружбе, ни в привычке к «троганью холки». Мама давно плюнула на «неправильное» поведение ее детей, — лишь бы Лина была спокойна. Каждую ночь Лина, жмурясь от удовольствия, стягивала с себя ночнушку, подставляла мне все свои изгибы (это называлось «испечь хвостик»), а я нежно водил кончиками ногтей по всему ее телу — от затылка до попы, от плеч до бедер и ножек, от грудей до лобка... Временами я поглаживал ее тело покрепче, временами переходил на совершенно невесомую «пухотерапию»... Во время этой процедуры мы беседовали, обменивались дневными впечатлениями, — пока Лина не начинала зевать, кунять и, наконец, — мирно посапывать. Я выключал свет и тихонько шел к своей постели.

Я помню, с каким интересом я наблюдал за тем, как меняется тело Лины, — как она растет, как у нее округляются груди, бедра, начинает расти пушок на лобке, как он густеет, темнеет... Все это было предметом наших беззастенчивых бесед; Лина, как и все девочки, мечтала поскорее превратиться во взрослую женщину, и нетерпеливо ждала, когда же у нее будет «настоящая грудь». Хорошо помню, как я однажды осознал — с удивлением и радостью, но безо всякого стыда или стеснения, — что моя маленькая Лина уже настоящая секс-бомба. Ей было тогда 16 лет. Тут же я и доложил ей об этом — к бурному ее удовольствию. Мы долго тогда болтали про наши подростковые влюбленности, делились интимными тайнами, лежа в одной кровати...

Здесь я должен сказать вот что: хотите верьте, хотите нет, но в наших отношениях с Линой тогда начисто отсутстововал эротический компонент. Мы так привыкли видеть друг в друге брата и сестру, что эта привычка просто не позволяла нам возбуждаться друг от друга. Когда мне было 19, а Лине — 18 лет, — мы могли ласкаться, гладить друг друга по всему телу, целоваться (не взасос, конечно, а нежно, одними губками — но зато с большим чувством и по всему голому телу, безо всяких табу), прижиматься друг к другу, крепко обниматься голышом — настоящего возбуждения никогда не было. Была только огромная, беспредельная нежность, и — легкое волнение в крови и в гениталиях. Член мой всегда находился в такие минуты в «взволнованном» состоянии, но никогда не поднимался и не вставал. Лина тоже никогда не мокрела — даже если я трогал ей писю (что, хоть и нечасто, но случалось). Мы видели друг в друге брата и сестру, и НЕсексуальный характер наших отношений закрепился у нас в подкорке.

Мы чувствовали и сознавали, конечно, пикантность наших вечерних обнажений — и частенько подшучивали над ней; эта пикантность была очень приятна — как легкая эротическая щекотка, — но в возбуждение не переходила никогда. Тем более, что мама знала про «троганье холки», и нередко заходила во время этого процесса к нам. Я гладил Лину за взрослые уже груди (не за соски, конечно, а рядом), щекотал ей бедра, попу и «щечки» — на виду у мамы, — а мама что-нибудь рассказывала нам...

Лина тоже «трогала» меня, только не так, как я ее — мне нравилось совсем по-другому: сильнее, иногда «зверски», с нажимом. Лина называла меня толстошкурым мамонтом и говорила, что в жизни не поймет, как может нравится, когда ...