Гомоборцы. часть 1

Лучи заходящего солнца косо бьют в окно, высвечивая запылённость давно не мытых стёкол, и — содрогающийся от толчков Колька, повернув голову набок, смотрит, как навстречу этим лучам с бессмысленным упорством бьётся о стекло одинокая муха... «Встану — убью», — думает Колька, безвольно содрогаясь от ритмично долбящих толчков; он лежит на постели, подняв вверх полусогнутые в коленях ноги, и — нависая над ним, Гоблин Никандрович Гомофобов, активист движения «За моральное возрождение», размашисто двигает бёдрами, совершая с лежащим на спине Колькой «богомерзкий акт»... «Убью», — флегматично думает Колька, следя глазами за глупой мухой, безуспешно бьющейся в запыленное стекло.

Муха, не зная, что судьба её уже предрешена, с жужжанием тупо бьётся о стекло — смотреть на это скучно, и Колька, машинально облизнув губы, переводит взгляд на трюмо, стоящее в противоположном углу комнаты, — в зеркале хорошо видно, как ритмично колышется белый зад Гоблина Никандровича... нависая над Колькой, Гоблин Никандрович сладострастно двигает бедрами, отчего член его, обильно смазанный вазелином, легко скользит в Колькином очке, словно поршень во втулке, — Колька, оторвав взгляд от зеркала — от белых, синхронно движущихся ягодиц — невольно смотрит снизу вверх на лицо своего наставника.

— Что? — не прекращая вверх-вниз двигать бёдрами, выдыхает Гоблин Никандрович. На лбу его выступила хорошо заметная испарина, и лицо раскраснелось от напряжения.

— Ничего, — отзывается Колька. — Скоро?

— Подожди... нетерпеливый какой! — урчит Гомофобов, не прекращая двигать бёдрами. Очко у Кольки хотя и растянуто, вполне приспособлено для подобных дел, но вместе с тем оно ещё не раздолбано, не разжевано бесчисленным количеством раз — мышцы сфинктера туго обжимают скользящий член, и Гоблин Никандрович, с шумом втягивая в себя воздух носом — выдыхая его ртом, сопит от сладостного напряжения; у большинства сограждан еще не окончился рабочий день, а в одной из квартир на третьем этаже ритмично скрипят пружины — совершается гомосексуальный акт...

«Вот ведь... — в который раз думает Колька, с отстранённым любопытством глядя снизу вверх на изрядно вспотевшее лицо Гоблина Никандровича. — На словах — одно, а на деле — совсем другое... а зачем?»

Вопрос этот — «зачем?» — возникает у Кольки спонтанно, и, глядя снизу вверх на изрядно вспотевшее лицо нависающего над ним Гоблина Никандровича, Колька невольно вспоминает, как Гоблин Никандрович накануне акции, направленной «против засилья голубых», называл голубых «извращенцами»... и недавно говорил — то же самое.

«а зачем?» — думает Колька, содрогаясь от толчков; лично для себя Колька во всём этом ничего особенного не видит, и не видит он ничего особенного вовсе не потому, что он убеждённый гей или в душе имеет к такому сексу какую-либо неодолимую склонность, а как раз таки наоборот — потому он не видит ничего особенного, что он, то есть Колька, сам еще толком не знает, какая у него на самом деле ориентация; выполняя пассивную роль, никакого удовольствия Колька не испытывает, и даже более того: от секса такого он, Колька, вообще нисколько не тащится... да, не тащится; и в то же время у него, у Кольки, совершенно отсутствует какое-либо негативное отношение к однополому сексу — нет у Кольки, как у иных пацанов, никакого отторжения... вот и получается, что ни стремления, ни отторжения у Кольки нет — в собственной своей ориентации Колька в свои семнадцать лет еще никак не определился, и потому он воспринимает своё пассивное участие в половых актах с Гоблином Никандровичем как нечто несущественное... такой вот он человек! Даже в первый раз он сделал это — подставил зад — не испытывая каких-то особых чувств... ну, то есть, не было у Кольки ни желания, ни возбуждения, ни страха, ни сладострастия даже в первый раз: Лёха, по соседству живший парень, как-то вечером стал Кольку к этому склонять, и Колька, не особенно удивившись Лёхиному желанию, без всякой тягомотины тут же подставил — в жопу Лёхе дал... ну, а чего было жаться — чего было тягомотиться? Дал, не дал... какая, блин, разница?

Муха, уставшая биться о стекло, на какое-то время замолкает, и теперь в наступившей тишине только слышно, как ритмично скрипит старая двуспальная кровать да как тяжко, взахлёб дышит Гоблин Никандрович — борец за моральное возрождение... вжик-вжик, вжик-вжик — скрипят пружины кровати, и Колька, в такт этому скрипу колыхая поднятыми вверх ногами, даже не знает, с кем именно — с Лёхой или с Гоблином Никандровичем — это делать лучше, — глядя на вспотевшее лицо Гоблина Никандровича, Колька от нечего делать вспоминает, как всё это у него было с Лёхой...

А было — так. Лёха, живший с Колькой по соседству, весной вернулся из армии, и однажды, в самом начале лета, зашел к Колькиному отцу — попросить гаечные ключи. Отца Колькиного дома не было. И матери — тоже не было. Они — Лёха и Колька — покурили, и Лёха предложил Кольке посмотреть, какую он, Лёха, купил машину. Машина была старая, отечественная и, кроме того, требовала капитального ремонта, но Лёха сказал Кольке, что эта машина — на первое время, и Колька с Лёхой согласился: любая машина, даже старая, даже отечественная, в любом случае лучше, чем быть совсем «без колёс». Машину Лёха ремонтировал сам — для этого Лёхе нужны были какие-то ключи, которых у него не было и которые он хотел попросить у Колькиного отца, но так как с ключами вышла осечка, Лёха — от нечего делать — предложил Кольке попить пивка. Кольке было восемнадцать лет, он только что сдал экзамены — закончил девять классов и уже отнёс документы в училище, где никаких экзаменов не требовалось, — было лето, вечерело, в недвижно застывшем воздухе замысловато вилась мошка, Колька и Лёха сходили в ближайший магазинчик — Лёха купил три литра пива, купил к пиву два пакетика с сушеными кальмарами, и они вновь вернулись в гараж... когда пиво уже подходило к концу, чуть захмелевший Лёха положил руку на плечо чуть захмелевшему Кольке, на правах старшего наглядно объясняя, «как надо пацану фаловать шмар», — Колька не дернулся, не отстранился — он, подчиняясь Лёхиной руке, податливо прижался к Лёхе плечом, и Лёха, пристально глядя Кольке в глаза, неожиданно проговорил: «А в армии, где шмар нет, пацаны это делают... знаешь, как делают?» «Как?» — словно эхо, отозвался Колька. «А так... друг с другом кайфуют, если кому невтерпёж становится...» — глухо проговорил Лёха, одновременно с этими словами сильнее прижимая, притискивая Кольку к себе. «Как голубые?» — отозвался в ответ Колька, и в голосе Колькином, безмятежно спокойном, не было ни смущения, ни возбуждения, ни малолетнего гыгыканья, каким пацаны сплошь и рядом отзываются на слово «голубой», чувствуя свою собственную неуверенность. «Ну... типа того, — Лёха тихо, возбуждённо рассмеялся. — Типа того... — и, видя, что Колька по-прежнему не делает никаких попыток отстраниться, высвободиться из его объятия, вдруг прошептал, обдавая Колькино ухо горячим дыханием: — Хочешь попробовать?» «Что?» — Колька не сразу понял, о чём Лёха говорит — что именно он ему, Кольке, предлагает. «Ну, это самое... — Лёха снова рассмеялся. — Как в армии... как солдаты в армии — хочешь?» До Кольки дошло, о чём Лёха его спрашивает, — захмелевший Колька, по-прежнему не пытаясь от Лёхи отстраниться, с любопытством посмотрел Лёхе в глаза: «А ты?» «Что?» — Лёха то ли не понял вопроса, то ли сделал вид, что не понял. «Ну, как солдаты... ты сам — хочешь?» — уточнил свой вопрос Колька. «Ну, а что? Один раз — не педераст... давай?» — Лёха, вопросительно глядя в Колькины глаза, приглушенно рассмеялся деревянным — неестественным — ...