Москва слезам не верит

—... ПОЛЕЖАЕВСКАЯ!

Костю придавили к дверям. «Буду плоский», думал он, вцепившись в портфель.

Вагон трещал по швам. Потертые и сдавленные, как в соковыжималке, люди ехали с работы и огрызались друг на друга:

— Аккуратней...

— По ногам...

— Мужчина, держаться надо...

— Стала, блядь! Пройти трудно, да? Прям ебать как трудно, да? — какой-то парень насел на девушку, стоявшую у дверей. Людское цунами выволокло ее к краю, и она вжалась в угол, где ее все толкали.

— Коззза! — парень выскочил, наконец, на перрон и исчез.

«Хорошенькая какая», думал Костя, разглядывая пострадавшую.

Треть вагона вышло прочь, и освободилось несколько мест, тут же занятых расторопными бабульками. Одно осталось свободным.

Оглянувшись, девушка нерешительно присела. «Вот таким всегда и хамят...»

В такт его мыслям откуда-то возникла непристроенная бабулька:

— Уселась! Пенсионерка!

— Садитесь... я смотрела — вроде никого не было... — оправдывалась девушка. У нее был голосок-колокольчик, как у царевен в старых мультиках.

— Смотрела она! — ворчала бабулька, утрамбовывая боками соседей, чтобы было просторней сидеть.

«И защитить некому, видно», думал Костя, глядя на Царевну. «Вот сейчас выйдет — и все... а там на нее опять наорет кто-нибудь...»

Царевна и впрямь подошла к выходу.

«Нет, так нельзя», вдруг решил Костя. Открылись двери — и он вышел прежде, чем понял, зачем он это сделал.

«И что дальше? Так и буду топать следом... а домой попрусь на своих двоих, потому что снова спускаться в эту преисподнюю нет никаких сил... Как же, ну как же заговорить с ней?» — мучительно думал он. В его голове вертелись эффектные сцены: амбалы грязно домогаются его Царевны, а он...

Костя был типичным студентом-технарем — тщедушное телосложение, сутулая спина, очки — но в своих фантазиях иногда превращался в грозного мачо, наводящего страх на врагов.

—... Дэушка! Закурить дашь?

Костя очнулся. Они уже вышли на улицу. Вокруг околачивалась обычная ночная публика, полупьяная и горластая, как гамадрилы. Двое привязались к Царевне:

— До сих пор не куришь? А давай научу? Давай? Или вот он научит. Васюх, научишь зайца курить?

Васюх облапил Царевну за плечи. Костя зажмурился.

«Если не сейчас, то потом не смогу», понял он. И ринулся в атаку:

— А ну отвали, блядь! — орал он, зажмурив глаза. — Клешню нахуй убрал, блядь! Отвалили все от девушки быстро! Быстро, я сказал, блядь! Щас заебаю, блядь! Уебы, хуи недососаные, пиздохуярища тримандоблядские, мудоебы, мать вашу нахуй пиздец, блядь!

Он вопил на весь район, надрывая глотку. Вокруг собралась публика. Гопники, приставшие к Царевне, обалдели от такого напора, и сама Царевна тоже.

— Да не ори ты! Мы просто, это самое.

— оправдывался Васюх, с уважением глядя на Костю.

Через две минуты тот шел с Царевной по пустой улице.

— Вы извините, эээ... за лексику, — оправдывался Костя.

— Да ладно, ничего, — говорила Царевна, глядя на Костю во все глаза. — А вы, наверно, много тренируетесь?

— Ха! Я?... Нет, знаете, вот... как ни удивительно, но это был дебют...

— Дебют? Блестящий дебют! Поздравляю вас!

— Эээ... спасибо! Просто я хотел вас защитить...

— Защитить?

— Ну... понимаете, я еще в вагоне видел, как вам хамили всякие... Москва слезам не верит, знаете ли... И подумал: время позднее, а тут такие дворяне ошиваются, что... И не ошибся, видите...

— Постойте. Вы что, специально вышли, чтобы составить мне личный экскорт?

— Ну... ну да, ха-ха... Можно и так сказать. И видите — пригодился же...

— И часто вы так... подрабатываете?

— Я? Нет. Неееет... Я вообще не подрабатываю. Просто вы мне вдруг очень понравились.

— Понравилась? Чем?

— Сам не знаю. В вас есть что-то такое... Как на старых фото, знаете? Такое одухотворенное... Я как представил: вот вы, и рядом — вся эта наша с вами, извините за выражение, действительность... Вот и пришлось выскочить на три станции раньше...

Царевна улыбалась странной улыбкой, которая и окрыляла Костю, и вгоняла его в ступор. () У нее были невыносимо красивые губы, славные, спелые, как у настоящей царевны.

Они прошли уже довольно много. Вокруг были темные щукинские дворы.

— И что, вы... вот просто так идете со мной?

— Ну да.

— Вы, надеюсь, понимаете, что у вас нет никаких надежд на... эээ... продолжение? Что вы, незнакомый молодой человек, вот в такое позднее время идете с незнакомой девушкой, которая не собирается вас ни кормить, ни обогревать, ни... ни целовать в порыве благодарности... Даже не знаете, как меня зовут... Понимаете?

— Понимаю. А как вас зовут, кстати?

— Неважно. И все равно идете?

— А меня Костя... Вы меня прогоняете?

— Ха!... Вот, Костя, смотрите. Раз вы такой весь из себя рыцарь... Видите этих двоих? Они каждую ночь включают музыку так, что у меня синяки под глазами от недосыпа. Поговорите с ними, что ли...

Любители музыки были вдвое выше и толще Кости. Помедлив, тот решительно направился к ним.

— Так, — громко сказал он. — Значит, музычку по ночам любим? А, мужики?

У него откуда-то взялся хриплый бас.

—... А какую группу, а?"Ночной позор»?"Даун Таун»?

— Тебе че надо, мужик? — наконец отозвался один.

— Че надо? Че надо? — орал Костя, наступая на него. Тот пятился. — Я те ща пропишу, че надо! Музыканты, блядь, Моцарты ебанутые! Чтоб ночью было тихо, понял? Понял? И ты понял? — повернулся он к другому мужику.

— Костя! — позвала Царевна.

— Щас!... Народец, блядь. Только о себе, только о себе, — бормотал тот, возвращаясь к ней.

— Пойдем, — она взяла его под руку. — Спасибо, ты настоящий рыцарь. Пойдем быстрее...

— Не, ну в самом деле: только о себе... — не успокаивался Костя. Мужики шли следом.

— Все, все... Выйди из образа... Нам сюда, — Царевна свернула к парадному.

Костя вошел с ней в дом, потом в лифт...

— Ну что? — остановился он, когда Царевна открыла дверь. — Видите? Все хорошо.

— Да, — сказала Царевна, глядя на Костю. — Все хорошо.

У нее были длинные пушистые ресницы, как у пони.

— Не зря, значит, я навязался вам в телохранители... И поспите теперь спокойно... Ну, я пойду?

— А они там ждут, — напомнила Царевна.

— Кто? А... Да ладно, я не боюсь.

— Не боитесь?

— Нет. Ну, я пошел?

— Ну идите.

— До свиданья, — сказал Костя, медленно отходя от дверей. — Да? До свиданья... Может, еще увидимся...

— Подожди! — Царевна вдруг ухватила его за локоть. — Ну куда ты собрался? Ну куда?

***

Чай давно был выпит. Царевна, которую, как нарочно, звали Машей, хлопотала на кухне.

Она была мила до неприличия, как большая ожившая кукла, кареглазая, розовощекая, со светящимся от тепла телом.

Костя блистал остроумием. Неловкость давно ушла, но стрелки показывали без четверти восемнадцать ..

— Ну что, хозяюшка, — наконец сказал он. — Благодарствую за хлеб-соль... Пора добру молодцу в путь-дорогу.

— И что — пойдешь? — спросила Маша, почему-то вздрагивая от смеха.

— Пойду...

— Вот прям пойдешь?

— Ну... да.

— Вот дурачок. — Маша вдруг села ему на колени, обхватила его голову и стала целовать в нос и в щеки, приговаривая: — Ну чего же ты такой дурачок? Ну чего? Ну чего?..

— Эээээ... — мычал Костя, закрыв глаза. Маша целовала его с жаром — так, что ему казалось, будто его окунают в сладкий кипяток. — Ну чего? Ну чего? — бормотала она, нащупав губами его губы. — Вот! Хи-хи... Красный такой.

— Ты тоже.

— Я не красная... Я румяная... Это разные вещи... Ну что же ты? Целуй меня, дурачок... — она подставила Косте губы, большие, вкусные, как клубника, и Костя впился в них горящим ртом.

— Ой! Ой,...