Нимфа седая

«Иные дороги кажутся прямыми, но конец их — путь к смерти»

(Еккл)

***

Жарким июльским полднем в тени у забора под высоким тополем сидела на скамеечке старуха и обмахивалась подолом платья. «Чё, старая, могилу свою проветриваешь?», — Лёвкин, щурясь на солнце, и щерясь беззубым ртом, смотрел на старуху.

Михеевна, пренебрежительно окинув взглядом усохшую фигурку Митрича и, усмехнувшись, ответила: «В моей могиле ещё можно покопаться, а твой-то покойничек уже не встанет».

«Тьфу, ты, сстерва!», — в сердцах сплюнул Лёвкин и пошёл, крутя головой и бормоча под нос. У соседей хлопнула калитка.

«Здрассьте, баб Люб», — соседка Люська, с сумкой в руке, скорым шагом прошла мимо Михеевны.

«Люуууськ», — окликнула её старуха, — «ты за хлебом?».

«Да, баб Люб; занять на вас?».

«Займи, милая, я щас подойду», — и Михеевна пошла в дом за сумкой.

***

Хлеб ещё не привезли. Поздоровавшись с курящими на улице мужчинами, баба Люба зашла в магазин. У окна, сбившись в кружок, женщины перебирали деревенские сплетни. «Здорово бабоньки», — Баба Люба подошла к ним.

Загоревшая как головёшка, Тайка, работавшая на свиноферме, кивнув головой, продолжила: «... ну, вот, а она как впилась ему в ухо, так и откусила!».

«Прям совсем?», — у Люськи округлились глаза.

«Та нее, она тока кусочек ему отцапала, ходит теперь замотанный», — и, повернувшись к Михеевне, пояснила: «Да Райка, сменщица моя, вчера опять со своим подралась».

С улицы раздался сигнал хлебовозки; мужчины потянулись в магазин, и все двинулись к прилавку, распределяясь в порядке очереди.

***

Вечером баба Люба задумала тесто на пирожки и, просеяв муку, сунулась в холодильник за яйцами.

«Бааа», — покачала она головой, — «а яйца то у меня кончились». Вытерев руки передником и, обувшись в калоши, пошла к Люське. Баба Люба хозяйство не держала, покупая молоко и яйца у соседей. Во дворе к ней подкатился, вихляя задом и приседая, лохматый комок.

«Ну, чё ты, Бурашка? Где твои хозява?», — ласково спросила она.

Пёс подпрыгнул и лизнул руку. Брезгливо отдёрнув её, старуха отмахнулась: «Отстань, Буран, фу».

«Спать, что ли так рано улеглись, молодые», — пробормотала она, заглядывая в окна.

Обойдя веранду, осмотрела двор. Дверь в летнюю кухню была приоткрыта, но свет не горел.Заглянула в стайку: сонно копошились на нашесте куры, томно и шумно вздыхала корова, жуя жвачку, повизгивали поросята, не поделив место в углу. Соседей не было. Увидев, пробивающийся из оконца баньки свет, она, наконец, сообразила, что Люська с Жоркой в бане.

Постояв в раздумье, хотела уже идти, но вместо того, чтобы пойти к калитке, вдруг подошла к окну баньки и..

Люська, наклонившись, опиралась руками о полок, опустив на него голову, а сзади, сжимая бёдра жены и, закатив глаза, возёкался Жорка.

Старуха отшатнулась с захолонувшим сердцем и тут же снова прилипла к оконцу.

Ритмично колыхались груди, и елозила по полку Люськина голова. Жорка, хватая воздух ртом, судорожно дергался, вжимаясь животом в Люськину жопу.

У старухи заломило своды, и от низа живота удушливой волной плеснулась к груди похоть.

Люська подняла голову и, встретившись взглядом со старухой, с усмешкой сказала что-то.

Жорка, содрогаясь в конвульсиях и не останавливаясь, ответил: «Ааа, пусть смотрит, свою ебу, не чужую», — и осклабился.

Михеевна отстранилась от оконца и опёрлась рукой о стенку. Колени тряслись, перед глазами маячила Жоркина ухмылка, сердце билось готовое вот-вот выскочить из груди, по ляжкам заструилась горячая влага.

«Оооо, обосссалась старая кляча», — усмехнувшись себе, Михеевна пошла домой.

***

Всю ночь она не могла заснуть.

Бередили душу воспоминания; из глубины подсознания всплыла, утихшая давно уж было боль о мертворожденном сыночке, как живой вставал перед глазами Иван, так и не вернувшийся с войны. Только под утро она забылась коротким сном, который смутил её окончательно: во сне она совокуплялась во всех мыслимых и немыслимых позах с какими-то нагло ухмылявшимися здоровенными парнями, лиц которых не запомнила.

Баба Люба встала, кряхтя и охая с кровати и, подойдя к шифоньеру, достала чистые трусы. Надевая трусы, замерла, как бы прислушиваясь, и вдруг с силой сжав ноги, села на кровать. Плоть жаждала мужчины; зуд в промежности был нестерпимый и она, не вытерпев, сунула руку между ног.

Зуд стал утихать, только после того, как она, испытав наслаждение, со стоном опустилась на подушку.

Встав через четверть часа и, ополоснув лицо, сходила в туалет и, вспомнив про тесто, снова пошла к соседям.

Люська, поздоровалась, как ни в чём не бывало, и разговаривала и вела себя как обычно.

«Може она и не видела меня вчера?», — подумала Михеевна и, отдав два рубля за десяток яиц, пошла домой.

***

Придя с работы, Витька в пух и прах разругался с женой из-за ужина, который она не успела приготовить. Галька оправдывалась тем, что ходила за ягодами, потом эти грёбаные ягоды перебирала, потом из этих грёбаных ягод варила варенье, потом доила корову, потом топила баню, потом...

Опрокинув залпом стакан водки и, занюхав рукавом, Витька выскочил из дому, хлопнув дверью так, что мигнул свет на кухне.

Галька стояла над кастрюлей и, глотая слезы, хлюпала, давясь рыданиями.

Выйдя за калитку, рванул по улице в конец деревни, матюгаясь и злясь на себя и жену, что сегодня опять не даст. Дойдя до летников, повернул налево и, пройдя полевой дорогой огибающей деревню, свернул в проулок, ведущий к школьной поляне. Впереди в сгущающейся темноте маячила фигура и, догнав, он узнал бабу Любу. Та, повернувшись на звук шагов, тоже узнала его.

«Здравствуй, Ви...», — в этот момент он и набросился на неё. Схватив за плечи, с силой, резко развернул и толкнул. Старуха, охнув, упала лицом в траву. Витька прыгнул на неё и, задрав подол платья, стал стягивать трусы. Старуху била дрожь, но она не сопротивлялась и не кричала, а только скулила, уткнувшись в траву. Трясущимися руками он рвал ремень на брюках, чувствуя, как пульсирующими толчками наливается и твердеет плоть.

«Ах, ты ппаршивец!», — кто-то сшиб Витьку со старухи. Витька подскочил и побежал, поддёргивая брюки и застёгивая ремень.

***

Мужчина помог бабе Любе встать. Подтягивая трусы и, оправляя подол и, стыдливо пряча глаза, Михеевна пробормотала, заикаясь: «Ой, Вв... Володенька, ты ведь от бесчестия меня спас. Он ведь, ирод, снасильничать меня хотел», — по щекам струились слёзы.

«Тёть Люб, кто это был? Я в темноте не успел разглядеть, а он вишь как резво-то убёг!».

«Да Вв...», — старуха осеклась.

«Кто, кто, тёть Люб?»

«Да, Вволоденька, он же со спины на меня нна... напал», — ужасаясь тому, что говорит, ответила старуха.

«Ну, ничего, ничего; узнаем, найдём. Пойдём, Михеевна, я провожу тебя до дому».

***

Хмель как рукой сняло. Видя, что за ним не гонятся, Витька пошёл шагом. С содроганием вспоминал то, что произошло всего лишь несколько минут назад; но дикое возбуждение, которое он испытал, стягивая трусы с беззащитной и не сопротивляющейся старухи — будоражило.

Свет на кухне горел и Витька, стараясь не шуметь, поужинал и пошёл в баню. Напарившись и напившись квасу, улёгся спать на веранде.

Галька не спала, надеясь, что Витька всё-таки придёт к ней, и даже всплакнула. Так и не дождавшись, уснула, со слезами на глазах.

Утром, собираясь на работу и, мучаясь от стыда за вчерашнее, Витька подумал, что нужно зайти к бабе Любе и попросить прощения. Решив, что зайдёт после работы, успокоился и сел завтракать.

Галька доила корову.

***

Работал Витька в звене по заготовке сенажа.

Ровно и деловито гудел МТЗ, оставляя за собой стерню, а справа и чуть сзади ехал ЗИЛок в кузов которого, из хобота транспортёра, вываливалась кусками зелёнка....