Совсем одни

Мы с братом уже были взрослыми, но мало что знали о жизни. Отец всегда оберегал нас от всего. Он наказал нам не выходить из дома до его возвращения, сколько бы ни пришлось его ждать. Еще до начала наступления он запасся продовольствием. У нас в подвале было множество консервов и сухарей. Он запретил нам разжигать огонь. Электричества уже давно не было. Через дорогу была колонка, и раз в два-три дня мы ходили с ведрами за водой. Это было самое дальнее, куда мы выходили. Улица была безлюдной.

Тогда было лето. Мы считали дни и прождали его, наверное, месяц, прежде чем вышли из деревни. Солнечным днем мы поднялись на небольшую возвышенность позади огородов, и долго смотрели вокруг. Село казалось вымершим. Мы сидели там часа три, и ни одна машина, ни один поезд не проехали внизу. Трубы завода, возвышавшиеся у горизонта, там, где был районный центр, не дымили.

Наш дом был одноэтажным и совсем крошечным: два помещения четыре на четыре метра каждое и веранда. Первое помещение было кухней, и кроме всего прочего, на нем располагалась печь. Другое помещение — спальней. Правда, у дома был еще низенький подвал и чердак, на котором мы никогда не были.

Первое время мы очень ссорились, я один раз даже ударила его по щеке. Он не хотел ничего делать, а я пробовала командовать им, потому что я старше. Но когда начались осенние заморозки, мы с ним примирились. Мы почти ничем не были заняты. Готовить не нужно было, прибирались мы примерно раз в неделю, в основном это делала я. Стирала тоже я. Когда стало холодно по ночам, мы решили спать на одной кровати. Мы кутались под пятью одеялами. Мылись мы тоже редко, водой из колонки, сначала с мылом и шампунем, потом, когда они кончились, просто водой над тазом.

Мы в основном читали. В спальне было много книг на совершенно разные темы. Когда на улице темнело, мы оставались в кромешной тьме. У нас был фонарь, но мы берегли его батарею. Поэтому с наступлением сумерек нам ничего не оставалось, как разговаривать друг с другом. Мы болтали и придумывали всякие истории, как в детстве. Единственное, о чем мы никогда не говорили, это об отце. Мы оба старательно избегали этой темы и обходили ее стороной.

К началу зимы мыться стало совершенно невозможно из-за холода. Вода в колонке по-прежнему была, но она не могла нагреться. Когда кончилась его пена для бритья, он перестал бриться и начал понемногу обрастать. Примерно в то же время у меня кончился запас прокладок, и во время очередной менструации я очень сильно протекла. Это произошло ночью, и я залила всю постель, даже одежду, в которую был одет он. Мне было ужасно стыдно, а он кричал на меня. Он думал, что я описалась. Я принесла ему чистую одежду, переоделась сама, и все застирала. Только к вечеру я поняла, что, торопясь переодеться, я случайно скинула одежду прямо перед ним, и он видел меня голой со спины

Нам было за восемнадцать, но мы провели большую часть детства здесь. В деревне почти не было молодежи, и мы слабо представляли себе все, что связано со взрослой жизнью. Он знал, что у женщин бывают менструации, но не знал, что именно это такое. С этого времени я взяла два полотенца и использовала их как прокладки. Когда мы с ним помирились, то распределили обязанности. За водой ходил только он, а я убила квартиру. Стирали мы каждый свои вещи, кроме постельного белья, которое у нас было общим, его стирала я.

Однажды утром я услышала звуки и почувствовала необычное движение с его стороны. Я проснулась и посмотрела на него. Он лежал с закрытыми глазами и дергал под одеялом рукой. Я догадалась, что он онанирует. Мне стало неприятно, и я ушла с кровати. Вечером я нашла на постели засохшие пятна и поссорилась с ним. Он сказал, что это опять от меня, на что я сняла трусы и, прикрываясь краем майки, показала ему, что они сухие. Я хотела заставить его перестирать всю постель, но он отказался, и я пошла стирать сама. Я понюхала пятно и ощутила слабый приятный запах. Тогда меня как обожгло. Я повалилась на пол, уселась как-то боком, запустила руку в трусы и мастурбировала. Я ни о чем не думала, мне было просто хорошо. До этого я мастурбировала очень редко. Он был в комнате и не видел, что я делала. Мне пришлось стирать и свои трусы.

Ночами мы ужасно мерзли и стали жаться друг к другу. Вначале мне было неудобно и как-то стыдно прижиматься к нему, но с третьего-четвертого раза я почувствовала, какой он теплый и приятный, я ощущала его дыхание. Пару раз под утро я ощущала, что его член уперся в мой живот или бедро. Он, кажется, понимал это сквозь сон и стыдливо отстранялся или отворачивался. Днем он делал мне массаж спины, совсем как раньше. Он начал делать мне массаж года два назад, он делал это очень редко, и я всегда ждала этого. Мы оба, казалось, не испытывали от этого какого-то особенного удовольствия, просто он хорошо это делал, и мне было приятно. Я ложилась на живот и расстегивала лифчик, который тогда только начала носить. Один раз он запустил руку под меня и коснулся моего соска. Мы оба засмеялись, но с того момента я всегда зажималась локтями, думая, что он снова полезет к моей груди.

Когда снег перестал таять, мы поняли, что больше так не протянем. Мы натаскали в дом дров с поленницы и очень осторожно стали учиться топить печь. Мы топили вечером, когда уже становилось темно, чтобы столб дыма был не столь заметен. С этого момента жить стало намного легче. Мы грели воду для мытья и даже стали пить чай из тех запасов, что были на кухне.

Уборная у нас находилась за домом. Она была с возвышением, и на ней можно было удобно сидеть, как на унитазе. Один раз поздно вечером я пошла туда и, сделав свои дела, вдруг начала мастурбировать. Я села на край, задрала свою зимнюю куртку, раздвинула ноги и залезла другой рукой под кофту, трогая холодными пальцами сосок. Минут через пять я заметила, что брат смотрит на меня через щель. Я вздрогнула и вся зажалась.

— Вали отсюда! — крикнула я. Он засмеялся и ушел. Ничего кроме моего темного движущегося силуэта он разглядеть не мог, но я была ужасно смущена и быстро ушла из уборной.

Он начал мастурбировать регулярно. Он явно стеснялся меня и делал это, когда я, по его мнению, не видела. Он делал это, когда я выходила из дома, но потом я находила следы, или когда я была на кухне, тогда я слышала тихие звуки, а пару раз даже видела движение его рук под одеялом. Я решила, что это естественно, и ничего ему не говорила. Потом я подглядела, что он кончает в умывальник. Вначале мне стало противно, и я долго думала, что надо сказать ему, но потом вспомнила запах его пятен, и отвращение сразу прошло.

Я всегда очень любила его как брата, и он тоже отвечал мне взаимностью. В детстве мы иногда ссорились и пару раз даже дрались, но в основном дружили и оберегали друг друга. Сейчас, оставшись вдвоем, мы постепенно становились все ближе и ближе. У нас было много свободного времени, и мы много общались.

Мы считали даты по календарю, висевшему на стене, отмечая прошедшие дни крестиком. Он нарвал веток с сосны, которая росла на соседнем участке, и мы встретили новый год. Примерно в то же время мы оба ощутили, что больше не боимся и не тоскуем по прошлому. Мы поделились этим друг с другом и поняли, что привыкли. Это не была очень тяжелая жизнь. Консервы заметно уменьшились, и мы не знали, что будем делать, когда они кончатся. Это было, пожалуй, единственное, что нас тогда беспокоило.

Он мастурбировал теперь регулярно, обычно два раза в день — утром, когда я уже вставала и уходила с кровати и в какое-либо время днем. Он, кажется, искренне считал, что я этого не замечаю. Он много занимался протопкой, и я взяла на себя стирку всех вещей. Я регулярно стирала его обляпанные трусы и футболки, но совершенно перестала испытывать отвращение. Пару раз я даже поймала себя на мысли, что мне это нравится.

Весной, когда сошел снег, и мы перестали топить. Мы встретили его день рождения. Из того небольшого разнообразия продуктов, что у нас были,...